Тема 3. Философия и религия

© Н. Ю. Воронина , 2001 Философия: в поисках себя: Вводный курс лекций : учеб. пособие. — Самара: Самар. гуманит. акад., 2001. — стр. 47-61

Вопросы к лекции

1. Философия и богословие, философия и религия. Опытное происхождение философии и религии.

2. Христианство: «для эллинов – безумие, для иудеев – соблазн». Противоположность и общность античной и христианской мысли.

3. Знание и вера. Различие западного и восточного христианства в вопросе соотношения знания и веры. Дискуссии о соотношении религии и философии в современной литературе.

Основная литература

1. Апостол Павел. Первое послание к Коринфянам // Священное Писание Нового Завета.

2. Апостол Павел. Послание к Римлянам // Священное Писание Нового Завета.

3. Ахутин А. В. Афины и Иерусалим // Ахутин А. В. Тяжба о бытии: Сб. философ. работ. – М.: Русское феноменологическое общество, 1997. – С. 161–180.

4. Бибихин В. В. Философия и религия // Вопросы философии. – 1992. – № 7. – С. 34–44.

5. Воронина Н. Ю. Что значит «быть в сознании»? // Философия: в поисках онтологии: Ежегодник Самар. гуманит. акад. Вып. 1. – Самара: Самар. гуманит. акад., 1994. – С. 110–139.

6. Диакон Андрей Кураев. О вере и знании – без антиномий // Вопросы философии. – 1992. – № 7. – С. 45–63.

Дополнительная литература

7. Ахутин А. В. София и черт // Ахутин А. В. Тяжба о бытии. – С. 244–271.

8. Булгаков С., прот. Православие. Очерки учения православной церкви. – Париж: Ymca-press, б. г.

9. Святитель Игнатий Брянчанинов. Аскетические опыты. – М.: Правило веры, 1993. – Т. 1. – С. 304–317.

10. Бубер М. Я и ТЫ // Философия: в поисках онтологии: Ежегодник Самар. гуманит. акад. Вып. 1. – Самара: Самар. гуманит. акад., 1994. – С. 3–48.

11. Второзаконие // Священное Писание Ветхого завета.

12. Воронина Н. Ю. Единство и противоположность рационального и духовного знания // Проблемы исследования диалектических противоречий объективного мира и познания. – Самара: Самар. гос. ун-т, 1991. – С. 119–125.

13. Гаврюшин Н. Философия и богословие // Начала. – 1991. – № 1.

14. Преподобный Авва Дорофей. Подвижнические наставления // Добротолюбие. – Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 1992. – Т. 2. – С. 601–642.

15. Достоевский Ф. М. Дневник писателя. – М.: Современник, 1989.

16. Иоанн Зизиулас, еп. Истина и общение // Беседа. – 1991. – № 10.

17. Киреевский И. О необходимости и возможности новых начал для философии // Пол. собр. соч.: В 2 т. Т. 1. – М., 1911.

18. Диакон Андрей Кураев. Традиция. Церковь. Человек // Путь. – 1992. – № 2.

19. Лосский Вл. Мистическое богословие. – Киев: Путь к истине, 1991.

20. Лодыженский М. В. Свет незримый. – М.: Русское слово, 1992.

21. Мазурин К. М. Тертуллиан и его творения. – М., 1892.

22. Франк С. Л. Живое знание. – Берлин: Ymca-press, 1923.

23. Франк С. Л. Сущность и ведущие мотивы русской философии // Философы России XIX–ХХ столетий. Биографии, идеи, труды. – М.: Академический проект, 1999. – С. 8–11.

24. Шестов Л. Афины и Иерусалим. – Париж: Ymca-press, 1951.

25. Шестов Л. Власть ключей. – Берлин: Скифы, 1923.

 

1. Философия и богословие, философия и религия. Опытное происхождение философии и религии.

Сравнивая философию с чем-то иным, с наукой, религиозной верой или искусством, с целью уточнения ее предметного поля, ее задач и ее «техне», мы будем помнить о различении, введенном нами в первой лекции, о различии между реальной и профессиональной философией, о философии как некотором опыте сознания, выполняемом человеком и встроенном в человечность, и о выражении этого опыта в профессиональном языке учений. В рамках нашей темы мы будем сравнивать не просто философию и богословие как системы сложившегося знания, имеющего каждое – свой предмет, мы будем апеллировать к их опытному источнику, сравнивать философию и религию как способы «быть в сознании», как способы бодрствующего присутствия.

Реальная философия описывалась нами как особый опыт сознания – обостренное чувство Иного, изумление. Религиозная жизнь и само богословие также имеют опытное, практическое, мистическое происхождение. Прот. Сергий Булгаков так определяет, что такое мистика: «Мистикой называется внутренний (мистический) опыт, который дает нам соприкосновение с духовным, Божественным миром, а также и внутреннее (а не внешнее только) постижение нашего природного мира. Возможность мистики предполагает для себя наличие у человека особой способности непосредственного, сверхразумного и сверхчувственного, интуитивного постижения…» [8, c. 308]. О. Сергий в своей книге о православии объясняет внутреннюю мистическую сторону церковной жизни, которая отнюдь не сводится к внешней обрядности. Так, он пишет о мистическом смысле причастия: «Св. причащение есть переживаемое чудо боговоплощения, оно непрестанно ставит человека пред лице Божие и дает ему встречу со Христом, потрясающую мистическим трепетом его существо» [8, с. 310]. Мистика в православии не состоит в культивировании воображения, которым человек старается чувственно представить духовную реальность, центральным для нее является Имя Божие, призываемое в молитве. Так, мистическая сила Иисусовой молитвы, по свидетельству молитвенных подвижников, несет в себе присутствие Божие: «Действие Имени Иисусова, содержащегося в Иисусовой молитве, делатели ее описывают в разных проявлениях. Иноки Афона в ХIV веке, последователи св. Григория Паламы, свидетельствовали, что делатели Иисусовой молитвы видели свет Христов и почитали этот свет светом Преображения, Фаворским…» [8, с. 313]. На третьей, высшей ступени этого «умного делания» – так называют Иисусову молитву – человек «в изумлении видит себя в Божественном свете. Молитва Иисусова творится тогда сама собою в сердце непрерывно без всякого усилия, и свет Имени Иисусова, через сердце, озаряет и всю вселенную»
[8, с. 314].

Отличие христианской мистики от пантеистического мистического опыта описывает С. Франк в своей книге «Живое знание». Называя творчество Ф. Тютчева мистическим реализмом, он называет его поэзию художественной религиозной философией, прозревающей в природе невидимое высшее духовное начало, но растворяющей это начало в Космосе, растворяющей Бога в мире [22, c. 220–226]. Мы видим, что мистический опыт как опыт присутствия невидимого, трансцендентного, имеет место и в художественном творчестве. Отличие христианской мистики состоит в личном общении человека и Бога.

Но и в христианской мистике можно увидеть различные оттенки этого опыта. Христианство ассимилировало, приняло в себя тот опыт богообщения, который описан в Ветхом Завете – «чувство присутствия Мощи, внимательная готовность к сверхзаконному пророческому слову» [3, с. 166], опыт слушания: «Слушай, Израиль: Господь, Бог наш, Господь един есть» (Втор. 6, 4), это опыт разговора Бога с человеком на ты, лицом к лицу, как говорил Бог с Моисеем на Синае. Существует и различие восточной и западной христианской мистики. В восточной – первичен опыт покаяния, соответствующий отрицательному, апофатическому богословию, делающему акцент на абсолютной трансцендентности Бога. На западе – это опыт подражания Христу, отождествления с Ним, соответствующий положительному, катафатическому богословию. Различие этих опытов воплотили в своей подвижнической жизни преп. Серафим Саровский на востоке и св. Франциск Асизский – на западе [см. об этом: 20].

Видение, созерцание Славы Божией (исихазм), слышание Его голоса («...глас слов [Его] вы слышали, но образа не видели, а только глас...»(Втор. 4, 12) – еврейский путь голоса и слуха), восточный путь молитвы и покаяния, преображе-ния ума, смывания слезами личины человека, западный путь уподобления Христу – все это многообразие и разноязычие религиозного опыта слышимо и различимо внутри христианства.

Опыт Иного, лежащий в основе философии, и опыт общения с трансцендентным Богом, присутствующий в христианстве, – он кажется сходным. Изумление философии и безумие христиан, в чем здесь различие, конституирующее специфику религии, отличие философии?

2. Христианство: «для эллинов – безумие,для иудеев – соблазн». Противоположность и общность античной и христианской мысли.

Существует две противоположные традиции в понимании соотношения философии и веры, и обе эти традиции имеют корни в церковном сознании.

Одна традиция идет от Отцов Церкви Александрийской школы. В ней философия не противопоставляется вере. Филон Александрийский пытался увязать и согласовать эллинскую мудрость и христианскую веру. Сохранилось высказывание неизвестного автора, принадлежавшего этой школе: «Христос – сама философия». Эллинская философия была осмыслена александрийским учителем Церкви, Св. Климентом, как «детоводительство ко Христу». Богословская мысль, начатая великими александрийцами, ассимилировала категории, понятия, язык греческой философии.

С другой стороны, не менее сильной является традиция противопоставления христианства и языческой мудрости, веры и философии. «Что общего между Афинами и Иерусалимом, между Академией и Церковью, между еретиками и христианами?» – восклицает Тертуллиан, один из западных Отцов Церкви (умер в 222 г.) [цит. по: 21, с. 125]. Его знаменитая формула: верую, ибо абсурдно, – противопоставляет веру и разум. Противоречие с разумом – вовсе не аргумент против веры, скорее наоборот, вера действует там, где разум бессилен: «Сын Божий распят. Мы не стыдимся, хотя это постыдно. Умер Сын Божий – это достоверно, ибо ни с чем не сообразно. И после погребения воскрес – это несомненно, ибо невозможно». Вера с точки зрения этого рассуждения противоположна рациональному пониманию, с которым всегда связывает себя философия, вера противоположна разуму.

С точки зрения христианской премудрости мудрость века сего является безумием перед Богом. Апостол Павел пишет: «Если кто из вас думает быть мудрым в веке сем, тот будь безумным, чтобы быть мудрым. Ибо мудрость мира сего есть безумие пред Богом, как написано: уловляет мудрых в лукавстве их» (1 Кор. 3, 18–20). В Послании к Римлянам он пишет об античных философах: «Но как они, познав Бога, не прославили Его, как Бога, и не возблагодарили, но осуетились в умствованиях своих, и омрачилось несмысленное их сердце; называя себя мудрыми, обезумели» (Рим. 1, 21–22). Ап. Павел считает, что античные философы знали Бога: «Ибо, что можно знать о Боге, явно для них, потому что Бог явил им. Ибо невидимое Его, вечная сила Его и Божество, от создания мира через рассматривание творений видимы...»
(Рим. 1, 19–20). Бог видим через свои творения, и безумием является – зная, не восславить Его и не возблагодарить. Мудрость мудрых, не узнавших Мессию, – отменена: «Ибо написано: погублю мудрость мудрецов, и разум разумных отвергну. Где мудрец? где книжник? где совопросник века сего? Не обратил ли Бог мудрость мира сего в безумие?» (1 Кор. 1, 19–20).

Но и для цивилизованного языческого мира христианство казалось безумием. Проповедь Христа распятого – «для Иудеев соблазн, а для Еллинов безумие» (1 Кор. 1, 23). Недопустимым «соблазном» была для иудеев антропоморфизация Бога. Кроме того, они, славившие Бога как Мощь и Силу, не могли совместить это с позорной смертью на кресте, «Ибо слово о кресте для погибающих юродство есть, а для нас, спасаемых, – сила Божия» (1 Кор. 1, 18). Парадоксальность понимания Силы Божией как кенозиса, как Силы, превозмогающей Саму Себя в немощи Сына Человеческого, была для них невозможной. Для эллинских философов, считавших началом мира трансцендентное Единое, немыслимо было, что Единое может быть причастным изменению, многому, материальному. Идея творения мира была для них верхом нелепости, ибо космос – не изделие, созданное по произволу, а образ Ума, действующего вечно. Безумие считать, что этот Ум мог родиться из чрева смертной женщины и принять позорную смерть на кресте [см. об этом: 3].

Как возможно совместить эти взаимные обвинения в безумии и оценку философии как «детоводительства ко Христу», восприятие богословской мыслью идей и языка античных философов – Платона, Аристотеля, неоплатоников?

Для христиан понимание премудрости Божией предполагает преображение ума, совершаемое через покаяние. Безумие разума состоит в его гордыне. В христианской традиции мудрость века сего противопоставляется смиренномудрию. Однако это не делает менее «безумным» с точки зрения обыденного рассудка сам смысл смиренномудрия. Святитель Игнатий Брянчанинов приводит беседу старца и инока, который спрашивает учителя, что такое смирение и как его достичь: «УЧЕНИК. Положим, что деятельность по евангельским заповедям приводит к познанию своей греховности; но как же достичь того, чтоб признать себя более грешным, нежели все человеки, между которыми имеются ужасные преступники, злодеи? СТАРЕЦ. Это – опять естественное последствие подвига. <…> У делателя евангельских заповедей взоры ума постоянно устремлены на свою греховность; с исповеданием ее Богу и плачем, он заботится об открытии в себе новых язв и пятен. Открывая их при помощи Божией, он стремится еще к новым открытиям, влекомый желанием благоприятной чистоты. На согрешения ближних он не смотрит. <…> Из самого жительства его вытекает естественно и логически признание себя грешником из грешников. Этого устроения требуют от нас святые Отцы (Преп. Нил Сорский. Сл. 5, помысл гордостный). Без такого самовоззрения, святые Отцы признают самый молитвенный подвиг неправильным. Брат сказал преп. Сисою Великому: "Вижу, что во мне пребывает непрестанная память Божия". Преподобный отвечал: "Это не велико, что мысль твоя при Боге: велико увидеть себя ниже всякой твари" (Алфавитный Патерик)» [9, с. 307]. По свидетельству православных подвижников, такое покаяние, вопреки доводам здравого смысла, вовсе не приводит к подавленной погруженности в сознание греха, а напротив, дает радостное освобождение от озабоченности собой и открытость миру и людям. Таким образом, преображение ума, которого требует христианская вера, не является рассудочным предприятием,
а есть следствие практикования смирения, аскезы. Это умное делание – так называют аскетику в православии – приводит, как верит церковь, к восстановлению целостности разума, поврежденного грехом и порабощенного страстям, к укоренению ума в сердце. Такая же задача преображения стоит перед христианством и по отношению ко всей культуре. Исключительность христианской веры дает ей возможность начать все сначала, не отвергая того, что было, а впитывая и переосмысливая достижения человеческой мысли.

3. Знание и вера. Различие западного и восточного христианства в вопросе соотношения знания и веры. Дискуссии о соотношении религии и философии в современной литературе.

Однако разноречие и противоречие разума и веры сохраняется как внутренний спор внутри христианства. Этот спор имеет отголоски и в современных дискуссиях о соотношении философии и религии. Сделаем попытку выяснить собственные границы, собственную территорию разума и веры, территорию, на которой, несмотря на всю чаемую цельность преображенного человека, разум как разум самостоятельно ответственен за свое дело, и территорию веры, где он складывает с себя ответственность и где может обитать только вера, где она имеет самостоятельную силу не спрашиваться у разума, противоречить ему, ставить его в целом под сомнение.

Исторически такое разделение территорий было проведено западной богословской мыслью. Истины разума и истины веры были различены как результаты действия, соответственно, естественного света разума и сверхъестественного Откровения. Это разделение имело двойственное значение для культуры, с одной стороны, это дало простор развития естественным наукам и освободило их от идеологического контроля Инквизиции, но, с другой стороны, оно спровоцировало секуляризацию разума и культуры в целом, вытеснение веры на периферию. Л. Шестов писал об этом разделении, что установленное в средневековой философии соотношение между верой и знанием не было основано на Св. Писании, что греческие принципы удушили основную истину библейского откровения: «Отец веры пошел, не зная куда идет. Он не имел нужды в знании: куда он придет и потому что он пришел, там и будет обетованная земля. Конечно, большего безумия для грека и нарочно не придумаешь!» [24, с. 193]. Шестов пишет, что только Киркегору удалось вернуть пониманию веры его библейский смысл: «Киргегард утверждал, что основное отличие между греческой и христианской философией именно в том, что греческая имеет своим источником удивление, а христианская – отчаяние. Оттого первая приводит к разуму и познанию, вторая же начинается там, где все возможности первой конча-ются» [24, с. 200]. По мысли Шестова, Киркегор считал, что экзистенциальный опыт, на который опираются, соответственно, философия и вера, различны.

Для Восточной Церкви секуляризация разума была неприемлемой. Для нее важна идея Цельного разума, развитая впоследствии в русской религиозной философии на основе осмысления аскетического опыта монашеского делания. Малому разуму человеческому, как пишет, например, Авва Дорофей, свойственен дух самоутверждающейся гордыни, Большой же разум – это разум укорененный в сердце, где осуществляется общение человека с Богом [cм.: 14]. И. Киреевский, заложивший основы философии славянофильства, противопоставлял отвлеченному рационализму западного мышления «живое знание», укорененное в целостном человеке, в средоточии которого и истинное, и прекрасное, и благое, воля, разум и чувства «сливаются в одно живое и цельное зрение ума» [17, с. 249]. Цельность живому знанию придает подчиненность его естетических, этических и др. моментов высшему познавательному акту – религиозной вере.

Таким образом, сравнивая веру и знание, нужно иметь в виду, что наряду с отвлеченным знанием существует еще и «живое знание», опытное знание, слитное с жизнью человека, что отнюдь не облегчает задачу сравнения. Но и не является ли сама вера неким образом знания, как бы признанием истинности какого-либо положения до его доказательства?

Выясним сначала, что такое вера в противоположность знанию, в чем ее сила, позволяющая идти туда, куда разум, опирающийся на себя, – не дерзает? Именно об этой вере писал Л. Шестов: «…вера Св. Писания не имеет ничего общего с верой, как это слово понимали греки, и как мы его понимаем теперь. Вера не есть доверие к наставнику, родителям, начальнику, сведущему врачу и т. д., которое и в самом деле есть суррогат знания, знание в кредит, знание, еще не обеспеченное доказательствами. Когда человеку говорят: "будет тебе по вере твоей" или: "если у тебя будет с горчичное зерно веры, то для тебя не будет ничего невозможного", явно, что вера есть непостижимая творческая сила, великий, величайший, ни с чем не сравнимый дар» [24, с. 194]. Вера, о которой здесь идет речь, не может быть самостоятельно добыта человеком, как мало он может добыть себе бытие или спасение, по учению церкви, она является именно величайшим, ни с чем не сравнимым, божественным творческим даром.

Истина веры – не отвлеченное знание, а конкретная живая Божественная Личность, и отношение человека к этой Истине – это отношение общения, разговора на Ты. Для западноевропейской рационалистической философии и богословия онтологическая интерпретация общения вызывала большие трудности вследствие того, что только Я имело в ней субстанциональное значение, а взаимосогласованность непроницаемых духовных личностных центров (монад) «не имевших окон» (Лейбниц) могло быть понято только как следствие божественной предустановленной гармонии. Для русских мыслителей, как пишет С. Франк, не только Я, но и МЫ рассматривается как онтологически укорененная реальность: «Их основной мотив – связь всех индивидуальных душ, всех "Я" так, что они выступают интегрированными частями сверхиндивидуального целого, образуя субстанциональное "Мы"» [23, с. 11]. Онтологическая реальность отношения Я-ТЫ обосновывается иудейским философом и теологом, опиравшимся на хасидизм, мистическое учение в иудаизме, М. Бубером. Я-ТЫ – это первослово, лежащее в основе веры, Я-ОНО – это говорение в третьем лице, прерогатива философии. Но в отличие от органического представления о единстве индивидуальных «Я», развитого в русской философии, Бубер считает что первоотношение Я-ТЫ устанавливается Божественным зовом и свободным ответом человека, который чувствует себя призванным. Онтологичес-кую интерпретацию общения мы можем найти и в современном православном богословии [см.: 16].

Хотя всякая грамотная философия признает существование Непостижимого, Абсолюта, в чем состоит ее внутреннее благочестие, как пишет В. В. Бибихин [см.: 4], все же она «не дерзает» назвать это высшее начало на ТЫ, не совершает того «прыжка» веры, о котором писал Киркегор, и для которого мало сил одного ума. Л. Шестов писал, что только к Живому Богу может воззвать человек из бездонной пропасти ужаса и отчаяния, но невозможно обратиться на ТЫ к безличному, хоть и трижды необходимому и вечному двигателю Аристотеля: «Ибо, в какие пропасти не проваливался бы человек, в какой бы ужас и отчаяние он не впадал, он не обратится с молитвой к неподвижному двигателю, хотя бы для него очевидно было, что этот двигатель всегда был, есть и будет» [25, с. 12]. Но иногда бывает, как пишет М. Бубер, что словесно-языковая форма ничего не выявляет; и имеет ввиду под много раз сказанным ТЫ на самом деле ОНО, а сказанное ОНО подразумевает на самом деле ТЫ [cм: 10, с. 41]. Повествование в третьем лице может быть скрытой молитвой, прославлением Творца. Рождественская притча о Волхвах говорит нам, что созерцание сущих может не быть противопоставлением Богу, но может, напротив, привести к Богу, как привела волхвов, «звездам служащих», Рождественская Звезда к купели Богочеловека.

Может быть, дело в том, что задача мысли, как ее сформулировал Б. Спиноза, – «не плакать, не смеяться, но понимать», а поэтому мысль в отличие от молитвы или веры должна оставаться бесстрастной? Но может быть и так, что Спиноза имел в виду не столько «бездушие» мысли, сколько требуемое от нее мужество взглянуть правде в глаза, а эта открывающаяся правда, как правило, бывает нелицеприятной. Понять – несмотря на то, что больно и неприятно, не подменить понимание радостью общения на тот лад, когда все перемигиваются и уже «понимают» друг друга. Вполне возможно, что спинозовское «не плакать, не смеяться» не противоречит религиозному преображению ума и укоренению его в сердце. Сердцу требуется ум и его мужество, чтобы не подменить любовь малодушием. Иногда «сердечность» может подменить понимание, и это разрушит ситуацию цивилизованного общения, ситуацию человечности. Ф. М. Достоевский в своих дневниках отмечал, что появившиеся в России суды присяжных очень часто выносят оправдательные приговоры на основании сочувствия к преступнику. Но это сочувствие странного рода. Оправдали жену, убившую мужа; преступление явное, доказанное, и она созналась сама, а суд выносит решение «нет, не виновна»; молодой человек ограбил кассу – «не виновен», так как очень был влюблен и нуждался в деньгах. Вместо того, чтобы квалифицировать их действия как преступление, чтобы уже после этого искать смягчающие обстоятельства, аргументы выступающих в суде сводились к тому, что «их вынудили обстоятельства», и что в этих обстоятельствах все сами небось то же бы сделали [см.: 15, с. 44–56]. Здесь как раз описана ситуация незрелости и невыполненности мысли, дело которой – дать отчет об истине, которая в данном случае состояла в том, что перед судом – преступник, а может быть, и в том, что многие из присутствующих могли бы «свалить» свои неблаговидные дела на обстоятельства.

Но может быть, религиозной вере противоречит требование философии мыслить самостоятельно? «Мыслить самому» – означает ли этот первый принцип философской мысли противопоставления человека Богу? М. К. Мамардашвили приводил удивительный пример утверждения Декарта, что математик не может быть атеистом, иначе не будет гарантии выполнения математического формализма. А мы помним, что именно Декарт является автором метода радикального сомнения, когда на определенном этапе мышление должно поставить вопрос о том, не является ли и сам Бог обманщиком. Мыслить самому, как это понимал Декарт, можно только в уповании на Бога, что он продлит начавшуюся мысль, ведь мы не можем продлевать ее произвольно, но предварительно – нужно усомниться во всех принятых мнениях, чтобы начать мысль сначала.

Вера и знание абсолютно противоположны только при сопоставлении веры и отвлеченного знания. Но вера как опыт богообщения является «живым знанием», которое, в отличие от отвлеченного, рассудочного знания, действительно оторванного от корней «цельного разума», является опытным. «Живое знание», как его называли славянофилы, или «жизненный разум», как его называл Хосе Ортега-и-Гассет, или «чувствующий ум» Паскаля, является тем опытом, слитным с жизнью, тем источником веры и философии, который может лишь потом выразиться в профессиональном философском или богословском языке.

Церковная традиция подчеркивает важность рациональной мысли и слова, а не только мистического общения человека и Бога. Апостол Павел, говоря о том, что говорение языками является свидетельством даров Духа Святаго, настаивал на том, что оно требует тем не менее толкования: «Так и вы, ревнуя о дарах духовных, старайтесь обогатиться ими к назиданию церкви. А потому, говорящий на незнакомом языке, молись о даре истолкования. Ибо когда я молюсь на незнакомом языке, то хотя дух мой и молится, но ум мой остается без плода (1 Кор. 14, 12–14). Призывая быть совершеннолетними умом (1 Кор. 14, 20–21), Апостол пишет: «Если вся церковь сойдется вместе, и все станут говорить незнакомыми языками, и войдут к вам незнающие или неверующие, то не скажут ли, что вы беснуетесь?» (1 Кор.14, 24). Мистические дары Святого Духа и рациональное истолкования дарованных истин, требующее совершеннолетия, самостояния ума, должны быть связаны ко благу церкви – в этом заключена мысль Апостола.

Таким образом, по учению церкви, мистическое и рациональное, безоглядность веры в Живого Бога и трезвый отчет о мыслимости того, что должно держаться мыслью, могут и должны сочетаться, как сочетаются Ипостаси Пресвятой Троицы – неслиянно и нераздельно. Собственное понимание, достигнутое трудом своей жизни и мысли, сообщенное в отчетливом слове, является не менее важным для домостроительства Церкви Христовой, чем свободные дары Духа Святаго.

Существо современных дискуссий о соотношении философии и религии можно обобщить так. Если в богословской литературе возобладала позиция непротивопоставления философии и веры, то в философских размышлениях указывается на опасность потери философией своего дела и превращения ее во что-то другое, например в теософию. В богословских статьях авторы опираются на традицию, идущую от александрийской школы, они указывают, что под философией святыми Отцами понималась, с одной стороны, аскетическая практика, умное монашеское делание, а с другой стороны – познание сущего как более отвлеченная интеллектуальная деятельность. Познание сущего понимается как познание тварного мира не мыслимое вне отношения к Творцу. Таким образом, отношение веры и познания, осуществляемого цельным разумом укорененного в вере человека, не является антиномичным в православии [см.: 6, 13, 18]. Философия всегда тесно взаимодействовала с богословием, рациональная мысль была встроена в догматические споры и формулировку важнейших догматов. Таким образом, в богословских статьях речь зачастую идет о том, как должно обстоять дело или анализируются причины секуляризации философии в Западной Церкви.

Что касается профессиональных философов, то они обращаются к недостаткам русской религиозной философии, представлявшей собой некий синкретизм религии и философии. А. В. Ахутин, анализируя причины «странной идиосинкразии» русской философии к Канту, находит ее причины в догматизме вместо сомыслия, предполагаемого философией, в «борьбе на идеологическом фронте» вместо понимания, в том, что русская религиозная философия была теософией, то есть строила органические системы высшего знания, а философия противопоставляет этому знание о незнании Сократа, методическое сомнение Декарта, кантовский критический суд разума с самим собой [7, с. 255]. В. В. Бибихин видит опасность религиозной философии в том, что она разрушает и философию, и веру. Это разрушение состоит в подмене главного принципа философского мышления, «мыслить самому», списанием ответственности на авторитет веры, в подмене труда собственной мысли ссылкой на авторитет Откровенного слова [cм.: 4]. Он считает, что философии и религии не о чем спорить, поскольку у них нет общего поля, которое им нужно было бы делить. Скорее, их отношение сопоставимо с отношением человека к своей правой и левой руке – и лучше владеть обеими, чем одной.

Споры о встрече религии и философии вряд ли могут разрешиться в какое-то окончательное объективное решение, оно противоречило бы вечной нерешенности философии и великой свободе веры.

Вопросы для самоконтроля

1. Как Вы понимаете тезис об опытном происхождении религиозной веры?

2. Почему христианство казалось «безумием» с точки зрения эллинской учености?

3. В чем состоит, с точки зрения христиан, «безумие» языческой мудрости?

4. Какие виды веры и знания Вы можете назвать?

5. В чем отличие восточного христианства от западного в вопросе соотношения знания и веры?

6. В чем состоит «благочестие» философии?

7. Совместимы ли философия и вера?

Комментарии

 
 



О тексте О тексте

Дополнительно Дополнительно