Тимошка. Domestic cat.

Domestic cat[1]

Вестник Самарской Гуманитарной академии. Серия "Философия. Филология."-2008.-№1 (3) стр.109-120

 

© Ю. Е. Пермяков

 

В рассуждении о месте домашнего кота в социальной жизни и системе метафизических представлений обнаруживается дефицит концептуальных средств современной философии. В статье предпринята попытка осмысления проекции наблюдателем собственных качеств на предметы окружающего мира и предложена для обсуждения тема «очеловечивания» того, что претендует на обладание собственной сущностью.

Ключевые слова: вещь, субъект, другой, общение, метафизика, духовность, душа, природа, зверь, человек, социальность, различие, сопоставление, живое, любовь, язык.

 

Мы никого не знаем по плоти...
Ап. Павел. 2-е послание к коринфянам

Давняя задача философии состоит в том, чтобы раскрыть бытие человека посредством универсальных категорий. Античные мыслители создали язык, на котором можно было размышлять о сущем. Средневековые схоласты посредством универсалий соизмеряли сотворенный мир со Словом, пытаясь найти и рационально осмыслить обоюдную причастность творения и Создателя. Человеческий ум постигал действительность, расчленяя и вновь воссоздавая ее как целостное бытие, как взаимополагание духа, человека и природы. Философская мысль, временами уставая от сложных метафизических конструкций, возвращалась к оставленному месту, вновь пытаясь обрести опору в ближайшем взору и интуиции мыслителя – в рассуждениях о вещи и о душе.

Я смотрю на лежащего передо мной кота и понимаю, что ему пока нет места в создаваемой философами картине бытия. Либо классическая философия не вправе претендовать на знание о всеобщем, либо мой кот не состоятелен как философский вопрос. Какова природа этого усатого фрагмента объективной реальности, который заявляет о своем уникальном существовании и требует от меня сообразного своей природе отношения? Он не вещь, поскольку вещь пассивна и безразлична к своей судьбе. Так во всяком случае определил ее своеобразие Гегель[2]. Его понимание вещи как места встречи субъектов, как срединного пространства, в котором объективируются воли лиц, вступающих друг с другом в общение, устраняет интерес к вещи и вещности как таковой, поскольку ее бытие лишено самостоятельности: вещь принадлежит субъекту и своими свойствами говорит не о себе, но о качествах и достоинстве собственника[3]. Мой кот не Другой, благодаря которому человек утверждается в качестве индивидуального «Я». Он, естественно, и не Абсолют. Эммануэль Мунье и Мартин Бубер исключили моего кота из своего поля зрения: их повествование к нему не относится, хотя мы с ним «на ты»[4]. Ни одна вещь в моем доме – в отличие от кота – не претендует на то, чтобы быть моим собеседником и по своей воле вступать со мною в общение. С другой стороны, ни один из моих собеседников, с которыми я когда-либо общался и вел разговоры, не представлялся мне котом. Кот разрушает привычную для метафизики систему координат тем, что попросту в них не вписывается. Как только я слышу о том, что духовное и нравственное составляет прерогативу человеческого бытия и культуры, в памяти всплывает поговорка «чует кошка, чье мясо съела» и образ моего кота, который каждый раз бывает уязвлен чрезмерно суровым к нему отношением. Он не принимает данность равнодушно, как это свойственно всем предметам. Ему присущи хитрость, притворство, стыд, вина. Как всякий кот, он умеет просить и различает модальные формы обращения к человеку: его неудовлетворенная просьба со временем превращается в настойчивое требование, а требование – в месть, поучение, а то и расправу над своим хозяином или ценимой в доме вещью. Коты овладели искусством войны с собаками, друг с другом и со своими домашними, среди приемов непосредственной защиты и нападения у них есть много тактических уловок и стратегических схем, рассчитанных на получение отсроченного эффекта (например, не требовать еды рано утром у еще непроснувшегося хозяина, за что можно и по ушам схлопотать, а ласкаться, поскольку ласкающий кота хозяин невольно просыпается. Кормит же тот, кто бодрствует). Вместе с тем, они умеют обижаться, прощать и просить прощения, любить и ненавидеть, играть и выходить из игры. Кто наблюдал за поведением котов, тот не мог не заметить их индивидуальности, т. е. определенной линии поведения, исключающей мысль о стандартном и типичном реагировании на внешние обстоятельства, как это водится у примитивных тварей. Коты отличаются друг от друга и различают индивидуальные признаки у человека. Мой кот, например, обращается с просьбой к тому из домочадцев, кто в настоящую минуту находится в хорошем расположении духа и кто вероятнее всего уступит требованиям в данной конкретной обстановке. Он не станет просить еду у того, кто видел, как кот только что поел, если можно получить полную порцию у неосведомленного. Наблюдая за суетливыми приготовлениями, он зарывается под плед или прячется под диваном, когда мы собираемся в деревню, потому что не переносит автомобильной езды. По тому, в каком месте квартиры я застаю кота, придя в пятницу с работы, я узнаю о решении, принятом женой относительно поездки в выходные. Коту об этом становится известно раньше, чем мне. Кот тяжело переживает семейные ссоры. Перед телевизором он устраивается между всеми где-то посредине и уходит тотчас, если мнения о достоинствах фильма или телевизионной передачи радикально не совпадают. И все это странным образом игнорируется в рассуждениях о специфической для человека духовности. Ни в каком другом разговоре не встретишь столько бахвальства и произвольной саморепрезентации, как в обсуждении темы братьев наших меньших![5] Все, что человек философски изрек о животных, призвано оттенять его преимущества и служить неким нормативным основанием социального общения («мы же люди, не звери какие…»), либо теоретического диспута.

В науке нет ничего легче, чем заявить о свойствах, которыми животные не обладают, и тем самым принципиально выделить человека из круга живых существ. Этим приемом достигается видимость некоего позитивного знания о человеке и уверенность относительно его принадлежности к моральной, т. е. надприродной среде обитания. Он мнит себя существом социальным, религиозным, моральным, а если животным, то не иначе как политическим. Однако логически проблема так просто не решается. Во-первых, изначально мыслимое различение животного и человека исключает правомерность сопоставления их свойств в дальнейшем. Услышав начало фразы «животное в отличие от человека…», мы должны бы моментально терять интерес к последующим суждениям, поскольку главное уже сказано. А формулировать содержательные выводы из сравнения несопоставимых объектов – дело сомнительное. Абсолютно чужое и далекое познаным быть не может. Во-вторых, в умозаключении «зверь не есть человек, поэтому у него нет всего того, что есть у человека», истинность вывода логически обосновать невозможно, поскольку происхождение первой посылки фантастично: не зная об имеющихся отличиях человека от зверя, нельзя утверждать, что человек не является зверем. Выходит, вопрос о том, кого считать зверем, а кого – человеком, приобретает декларативно религиозный смысл. Он не может быть решен эмпирически, поскольку факт не уничтожает понятие: сколько бы я ни слышал определений человека, я всегда при желании могу вспомнить кого-нибудь из своих знакомых, к кому оно не относится. Когда говорят «это – человек», меньше всего хотят указать на тело или костно-мышечную систему. Физиология человека не сложнее физиологии любого другого всеядного зверя.

С уяснения сущности человека и противопоставления человека дикарю в античности начинается осмысление специфики социальности и обоснование права. В оппозиции человек-зверь в Новое время происходило становление и утверждение идеи гуманизма как исторически прогрессивного основания культуры, государственной политики и международных отношений. Обращением человека в зверя пугают до сих пор. Звериный оскал империализма был страшен советским людям тем, что покушался на человечность и человечество. Между тем, «из всех тварей человек окаянен есть…». В современной научной литературе можно встретить достаточно серьезные суждения о том, что социальность, понимаемая как способность жить в сообществе себе подобных, в большей мере свойственна именно животным, которые не способны к самоуничтожению себя как вида[6]. Они также не способны к злу, которое есть не просто насилие, но насилие, помноженное на интеллект[7]. Взывая о гуманности по отношению к природе и выступая в защиту прав ее обитателей, что само по себе уже парадоксально, представители «новой волны» в европейской политике в конце ХХ века («зеленые», пацифисты) вынудили переосмыслить саму сущность гуманизма: для сохранения мира на планете надо бы избегать его крайних выводов – абсолютизации человеколюбия и человеческой ущербности. Возомнив себя центром мира и венцом творения, человек оказался беззащитен перед тотальностью собственных идей, пороков и готовности идти до конца в отстаивании быстро меняющихся идеалов общественного устройства.

На одной фотографии в зарубежном журнале я увидел такую же, как у моего кота, рыжую физиономию; она была сопровождена надписью: domestic cat. Таков его классификационный разряд. Из научных журналов я знаю, что у него нет совести, его поведение непроизвольно, оно исчерпывающе объясняется законами биологии. Если кот не найдет в наличии каких-либо средств, чтобы выбраться из беды, то – в отличие от изобретательного человека – в безвыходной ситуации он будет тихо ждать смерти. Вот и все, что я могу сказать про своего кота с позиции естественной науки. Зовем мы его Тимошкой, хотя имен у него на самом деле гораздо больше – Тимотео, Тимашук, Рыжулькин, Мурлышок, Полосатик, Дрянь и т. д. В деревне, куда мы на целое лето берем с собой кота, соседи зовут его Вашкот. («Вашкот вчера моего Лаврика гонял…»). Почему-то называть чужого кота именем, которое ему дали хозяева, не принято. Правда, коты не реагируют на свое имя, произнесенное посторонним человеком. На этом научное введение в проблематику заканчивается и мы вступаем в область сумеречной метафизики.

Богословские рассуждения средневековых схоластов о метафизической сущности и судьбе тварей легко провоцировали обвинения в ереси. Действительно, трудно объяснить высшую форму человеческого бытия – обожение и пребывание в раю, где не нашлось бы места другим тварям Божиим. Из рая был изгнан человек, а не зверь. Еще труднее представить себе мирное сосуществование зверей в раю: оно было бы надругательством над их неизменной сущностью, вложенной в них Творцом. Насколько правомерно требовать от твари отречения от собственной природы, как это практиковал Франциск Ассизский, когда в лесу упрашивал волков не трогать ягнят? Верил ли он в свободную волю или ставил под сомнение мудрость Создателя? Бердяев, развивая эту тему, полагал, что грехопадение Адама было вселенской трагедией, затронувшей и состояние всей природы. Так что о космической участи зверей мы, знающие их здешними в падшем мире, судить не можем. Доступно ли зверям преображение в «новую тварь» (2-е Кор. 5, 17) или же это благодатное преображение уготовано лишь для человеческой природы? Тема эта в христианском богословии не разработана, и единой позиции здесь нет. Русский язык наделил кота душою, не согласовав это с догматами христианской церкви и представлениями, имеющимися в иных культурах[8].

Другое положение дел мы наблюдаем в литературе. Лошади, собаки и коты давно поделили литературное пространство и, похоже, утвердились каждый в соответствующем жанре со своим амплуа. Если реалистическое искусство больше уделяет внимания лошадям и собакам, обладающим человеческими достоинствами (Холстомер, Каштанка, Трезор, Мухтар, Джульбарс, Белый Бим Черное Ухо, Руслан и т.д.), то романтическая литература – котам. Коты чаще встречаются в авторских сказках и баснях, они просто вписываются в необычные литературные сюжеты, легко поддаются «очеловечиванию» и карикатуризации. Мифологический образ кота как мага-знатока, посвященного в волшебную науку, и пособника нечистой силы получил развитие в творчестве писателей и поэтов XIX-XX вв., увлеченных фантастическими сюжетами[9]. Однако они, как и современные литераторы и сценаристы, не обременяют себя задачей правдивого повествования о своих домашних котах, скорее, представители этих творческих профессий выдумывают какие-то кошачьи истории про несуществующих Тома и Джерри, Матроскина, Леопольда и т. д. Во всех этих сюжетах действуют люди, человеческие характеры и человеческие страсти. Либо наоброт, что одно и то же: сценаристы и писатели предлагают котам надеть сапоги и поучаствовать в человеческой или даже политической истории. Во всяком случае мы легко угадываем социальный подтекст, он понятен даже детям, которые обижаются, если их называют именем недостойного персонажа мультфильма или сказки.

Рискованно утверждать, что писатель способен рассказать историю, приключившуюся с котом. Герой литературного произведения выбирается автором из его собственных представлений о мире и самом себе. Они могут быть похожи друг на друга или быть антиподами, но их всегда объединяет принадлежность к общему роду, даже если повествуется о каком-либо предмете, как это часто бывает в коротких рассказах и анекдотах. Коты присутствуют в фабуле, но в сюжете, не говоря уже о философском или идеологическом уровне произведения, создаваемого творческим воображением автора, их нет. В жутком рассказе про убийцу, который случайно замуровал кота в проеме стены вместе с трупом, Эдгар По поведал поучительную историю о том, что судьбу не обманешь, у нее на службе состоит его величество необъяснимый случай. Вряд ли это высказано в наущение котам. К ним это повествование не относится. Ведь даже в том случае, если мы поменяем акцент в повествовании и расскажем о коте, которого по его собственной небрежности угораздило уснуть в укромном месте и вследствие этого оказаться в замурованном пространстве на голове убиенного, слушатель поймет этот сюжет как историю о незадачливом человеке. Итак, как можно говорить о котах, чтобы сказанное имело бы к ним отношение? Можно ли преодолеть усиленную литературным дискурсом рефлексивную природу повествования и расширить возможности человеческого языка? Можно ли вступить в общение с котом непосредственно, или между ним и человеком всегда присутствует миф? Мой кот щурится и, похоже, никаких посредников в нашем с ним общении не признает.

Серьезные философы, увлеченные познанием духа и сущности вещи, не баловали своим вниманием домашних животных, лишь изредка заимствуя какие-либо идеи, образы и обороты из классических литературных текстов. Свифт показал возможности и достоинства отстраненного взгляда на современное общество и человеческую историю. Однако взгляд на человека с позиции животного или любого иного, кто не-человек, оставляет в стороне объект как таковой. Допустимо ли задаваться вопросом о том, что существует и гуляет само по себе? Кант ответил на этот вопрос отрицательно. В его этике есть место обязанностям по отношению к животным только потому, что отношение к животным мыслится по аналогии с отношением к человеческому. Мы их не знаем и не можем с ними общаться, так говорит философ[10]. Им, как и предметам, можно задавать вопрос, но неразумно ждать истинного ответа, поскольку в ответе слышен голос априорно мыслящего рассудка, для которого любой предмет не только сущее, но и данное, т. е. взятое мышлением особым образом. Хайдеггер попытался оспорить этот философский скептицизм в рассуждении о крестьянских башмаках, полагая, что вещи говорят друг о друге, надо лишь подслушать их собственный разговор: о сердцевине вещи («надежности дельного») нам становится известно из ее общения с другими вещами – творениями – в частности, при созерцании картины Ван Гога, где эти башмаки изображены[11]. Отсутствие вещей у зверей дало основание Х. Ортега-и-Гассету заявить нечто большее: мы не можем быть уверены в том, что животные испытывают такое же желание жить, как и человек. Они не заняты улучшением жизни, и потому их бытие вне техники[12]. Если биологическая жизнь – величина постоянная, то жизнь человека измеряется наличием благополучия и потому, считает он, человек и техника – синонимы[13].

Некоторые города мне запомнились своими котами. В частности, в Таганроге мы с женой сидели на берегу Азовского моря и любовались котенком, который играл со слетевшим с дерева сухим листом. Можно ли в предмете игры видеть технику, или техника – это экскаваторы, доменные печи и другие серьезные предметы? Половина известных мне водителей           воспринимают свой автомобиль как игрушку, т. е. средство забавы. Генералы и императоры играют в войну с помощью армии и военной техники, они не так симпатичны как коты, но, с точки зрения Х. Ортеги-и-Гассета, более убедительны в качестве тех, кто повышает уровень человеческого благополучия.

Так ли существенна разница между осенним листом, автомобилем и космической ракетой, взятыми в качестве предметов, предназначенных для игры? Возможно, здесь принципиальное значение имеет то обстоятельство, что техника всегда изготовлена. Человек делает вещи, которые не находит в готовом виде. Из подручного материала он шьет себе одежду и строит жилище. Правда, этим он похож на птиц, которые вьют гнезда, и зверей, которые роют себе норы, устраивают берлоги и запруды.

Вещи ничего не скажут нам о себе одной лишь своей материальной природой. Хайдеггер отмечает в качестве их сущности служебность. Вещь всегда подчинена и чему-то предназначена. Если придерживаться этого тезиса, следует признать: мы не вправе ограничивать вещный мир тем служебным значением, которое всегда производено от способа существования субъекта, вовлекающего вещи в орбиту своих интересов и своего опыта. Запахи и динамика движения – такие же вещи, если в определении вещи подчеркнуть ее функциональное назначение, а не субстанциальность. Возможно, в глазах кота мы выглядим существами (домашними животными), которые хоть и лишены очень важных, с его точки зрения, вещей, но все же полезны и временами достаточно безобидны. Нам прощаются неумелые манипуляции с запахами и интонациями. Коты брезгливо, но все же берут пищу из наших рук.

Я смотрю на кота и знаю, что он не довольствуется той жизнью, которая у него есть. Ему надо все больше и больше. Предыдущего кота в семье прозвали Баксик, во столько один день его жизни обходился семейному бюджету. Тимошка живет дольше и обходится дороже. Невосприимчивый к рекламе, он перестал есть сухой корм и требует сырого мяса. Похоже, он верит в прогресс и своего добьется. И чем будет моя уступка – очередной победой кота, не читавшего Генри Торо, на пути к своей истинной природе?

К сожалению, публикации про домашних котов в философской литературе мне не встречались, будто булгаковское «с котами нельзя!» безоговорочно принято к исполнению редакциями солидных журналов. Лишь изредка наталкиваешься на упоминания про культ египетских кошек, высказывания Мура, улыбку чеширского кота и … да вот пожалуй и все. Между тем, кот – соблазнительный объект философского исследования. В триаде бог-человек-вещь он может быть всем: и человеком в кошачьем обличье, коль скоро с ним человек разговаривает, и престижной вещью, и даже божеством, кем он и был до того, как прибежал из леса на запах человеческого жилья. (В одном анекдоте собака в беседе с котом замечает о людях: наверное, они боги, коль скоро оберегают мою жизнь, гладят и кормят меня. Кот подумал и решил: люди оберегают меня, гладят, кормят… Ммм-да, наверное, я бог).

      Философский статус темы о котах чрезвычайно высок. В суждении о живом неизбежно присутствует вопрос о сознании и субъектности, индивидуальном и коллективном бытии, о границе между живым и неживым. Зачислив в графу «живое» всех крупногабаритных обитателей планеты в качестве белковых тел, ХIХ век, приученный к тяжелой думе о субъекте, застрял на выводах, следующих из определения жизни: избирательное отношение к условиям существования обращает к проблематике субъекта, но какой же тут субъект, если речь идет о мелочи – о бактерии, или о микробе, или о коте?

Избирательное отношение к условиям своего существования можно предположить у того предмета, который владеет выбором, стало быть, имеет представление о его критериях. Можно ли произвести выбор, не став субъектом? Является ли жизнь одной их форм субъектности, или же сама субъектность образуется как уровень особой формы бытия – жизни, знающей также бессубъектные формы существования? Дерево нуждается в почве и влаге, мой кот – в пище и внимании. Нужда, конечно, не то же самое, что «хотение», но, с другой стороны, чего такого специфического может хотеть человек, что исключало бы принципиальную возможность поместить его в рамки общего понятия вместе с бабочками и муравьями? Любой изысканный каприз современной дамы может быть интерпретирован как акт, свойственный всем существам, которые метят территорию и обозначают диапазон возможных форм обращения с ними, т. е. модус своего существования. Вопрос лишь в классификации форм демонстративного поведения и объеме используемых понятий.

Нет такого факта, который бы не вписывался в бесконечное множество метафизических объяснений. Оставим в стороне неопровергаемое предположение о том, что коты – разумные посланники из космоса, чей язык нам еще не понятен. Обратимся к простым фактам.

Кот нуждается в пище. Это очевидно. Кот не субъект, он ее не «хочет», он в ней нуждается, как рыба нуждается в кислороде и водоеме. Нуждается ли кот аналогичным образом в том, чтобы у него были свойства, которыми его наделила природа? Существует ли кот в отношении к самому себе как целостность? И если да, то что выступает в качестве интегрирующей силы, побуждающей кота к поступку, нацеленному на возвращение к теряемой сущности (когда, например, в цирке на него надевают чепчик или когда дети, устав от игры с котенком, приступают к издевательству над ним)? А если кота как целостности нет, мы должны констатировать, что его единственой «точкой сборки» выступает наше к нему отношение, вне которого есть только шерсть, когти, усы, хвост, рефлексы и т. д. Иначе говоря, «кот» – это специфическое отношение к миру, явленное человеком благодаря данному пучеглазому, полосатому и гладкошерстому предмету. Сам предмет, так сказать, ни при чем, он может участвовать в самых разных историях и быть задействован в каких угодно культурных контекстах – его вещественная природа от этого не меняется. Человек интерпретирует свойства и поведение кота в терминах социального общения, и в итоге кот в тексте «очеловечивается», приобретает человекоподобные свойства, становится узнаваемым персонажем знакомых историй.

В этой манере рассуждений самое интересное заключается в готовности признать «человекоподобие» свойством не-человека и, соответственно, уверенность в неуместности постановки вопроса о «человекоподобии» в поведении самого человека. Не обстоит ли дело как раз наоборот: для человека характерно уподобление человеку, т. е. нормативность, и экзистенциально важное желание быть объектом повествования, в то время как для кота в большей мере характерна естественность, т. е. анормативная произвольность поведения и свобода от какого-либо текста? Но где же вы видели кота, для которого бы не существовало понятие нормы, резонно возразят мне знатоки кошачьей породы. Действительно, коты прячут когти в игре с людьми и испытывают робость, оказавшись в качестве нарушителя границы на территории, контролируемой другим собратом. Здесь исключений меньше, чем в аналогичных случаях с человеком. Даже в неприличной уличной песне поется о том, что для лирического героя положение собаки гораздо предпочтительнее положения кошки именно потому, что собака в отправлении своих естественных потребностей менее связана нормами и обязательствами.

«Человекоподобие» кота всегда под вопросом, если мы не будем забывать, что его мужество и способность к отважной защите, забота о потомстве, ласковость, хитрость, благоразумие и чувство меры не заимствованы у человека, но свойственны ему как таковому. У кота не болит голова с похмелья, если высказать эту же мысль плоско, но более определенно. Ему незачем брать пример с человека, он – кот. Он тратит уйму времени на то, чтобы сохранить себя в форме, к которой человек не причастен. Это знают все, кто видел, как коты играют, умываются и принюхиваются к травам.

Норма описывает должное поведение и предполагает способность субъекта к долженствованию, т. е. онтологическую потребность в том, чтобы ставить перед собой задачи и находиться в оппозиции к наличному бытию. Сказав про норму, мы возводим жизнь кота на уровень субъектного существования. Норма всегда обращена к субъекту, который мыслит себя в единстве с инстанцией. В таком случае обращение к коту с вопросом «друг, как тебе удается держать форму?» вполне резонно. Попробуем, однако, выстроить рассуждение иначе и начнем с очевидных обстоятельств.

Местоположение и статус. Кот расположен в иерархии домашнего устройства где-то между вещами и домочадцами. Он не лежит под столом, как собака или упавшая шляпа, и не сидит за столом, как какой-нибудь двоюродный дядя. Его место – небольшое возвышение: стул, диван, книжная полка. Его статус похож на статус ребенка, ограниченно дееспособного гражданина: законные интересы признаются, но в праве решать значимые вопросы самостоятельно ему бесповоротно отказано. В качестве домашней вещи котов обычно используют с целью уютизации домашнего быта и борьбы с мелкими грызунами. С его помощью диалог домашних обитателей обогащается возможностями косвенной речи. Вместо того, например, чтобы послать мужа за продуктами в магазин, обратившись к нему непосредственно, жена берет кота на руки и рассказывает ему печальную историю о том, что в доме закончилась еда, некому помыть посуду и пропылесосить ковры. По тому, как человек относится к кошкам и котам, можно судить о его способности к сочувствию или чувстве юмора. Но, пожалуй, самое главное достоинство домашних котов заключается в том, что они представляют своим хозяевам возможность лицезреть свою жизнь и одним лишь этим доставлять эстетическое и чувственное удовольствие, восхищение, радость и пищу для глубоких размышлений от встречи с принципиально иным существованием.

Мифология и поэтический космос. Присутствие в доме кота наглядно устраняет монологизм собственной жизни. В известном смысле кот – принципиально другой, он другой в той максимальной мере, в которой другим способно выступить лишь нечто живое, живущее иначе. Над котом не властна воля человека и человеческие представления о должном и технике. Как и любого другого зверька, его ничего нельзя заставить сделать под принуждением. «Ты можешь привести коня к водопою, но не сможешь заставить его пить», – сказано про всех, в ком есть собственная воля и сущность. И потому кот имеет для человека уникальную ценность. Глядя на него, наблюдая его повадки, человек получает возможность соотносить себя с реальностью, о которой можно говорить только метафорами, не проникая в её загадочную суть. Кот расположен к человеку ближе, чем любое другое домашнее животное, и вместе с тем своим пребыванием в доме он всегда очерчивает край понятого смысла. Философ, у которого на коленях пристроился кот, не может быть категоричным в своих суждениях. По недосказанности и невысказанности о своей судьбе с котом могли бы посоперничать рыбки в аквариуме, но они не общаются с человеком.

Кот создает вокруг себя поэтический космос, и нет такой семьи, имеющей кота, в которой бы вам не поведали про него удивительные истории. Даже в тех несчастных квартирах, где их ненавидят, вы услышите рассказы не про зверька, который исцарапал мебель, а про кошачьего мефистофеля, вознамерившегося отыграться за свое бесправное положение на всем, что отмечено печатью хозяйской заботы.

Разумеется, кот не является вещью. Про вещь говорят: лежит и есть не просит. Домашний кот отличается как от вещи, так и от дикой кошки тем, что постоянно просит есть. Таковы последствия его зависимости от человека. Требуя еды, кот, как это имеет место в мифологических сюжетах, тем самым показывает, что он «настоящий», а не плюшевый или пластмассовый. Приобщение к еде символизирует приобщение к тому миру, где эта еда служит источником силы[14]. Кормление кота – помимо сугубо практической цели – исключает к нему отношение как вещи, т. е. неживому. Некоторые бытовые предметы, например, герань или будильник, тоже досаждают человеку и побуждают его производить некие обязательные действия, но домашний кот претендует на некую степень родства: не будучи человеком, он все же считается членом семейства наряду с другими домашними животными. Можно представить, что кто-то из людей обиделся на кота. Но обидеться на вещь невозможно, поскольку обида, как эмоционально переживаемое недовольство собственным статусом, возникает только в отношениях между близкими. Соответственно, и защита кота, забота о его благополучии имеет экзистенциальный смысл для тех, кто эту заботу проявляет. Если тебе есть о ком заботиться, твое бытие приобретает вертикальное метафизическое измерение, и только лишь в этом смысле уместна постановка вопроса о человеке как венце творения.

В отношениях с домашним котом человек находится в положении, ему обычно не свойственном: он свободно и непосредственно определяет судьбу другого живого существа, выступает в роли домашнего бога и каждое «мур» хотел бы слышать как искреннюю благодарность в свой адрес. Коты не врут, когда благодарят, потому что они благодарят непроизвольно – когда испытывают благодарность. Выражениям их эмоционального состояния, как и приветливому кивку собаки, можно всецело доверять.

Как многие живые твари, коты умеют общаться посредством языка, причем – не только с себе подобными. Мяуканье кота различно, и его значение варьируется в широком диапазоне. Вздыбленная шерсть и выпущенные когти, равно как и умиротворенная поза – знаки, понятные каждому человеку и любой собаке. Но и в том случае, когда кот однозначно демонстрирует некоторое намерение, человек всегда интерпретирует его действия. Кот – идеальный объект интерпретаций, в качестве плавающего означаемого он выдержит любой объем смысловой нагрузки. Поэтому вокруг домашнего кота возникает разнообразный и богатый мир значений, соответствующий эстетическим вкусам и политическим убеждениям хозяина. У котов всегда «говорящие» о людях имена: Чекист, Юкос, Котангенс, Молчун, равно как и Васька, Тиша, Мурка.

Нет котов, про достоинства которых хозяевам не нашлось бы, что сказать. Коты появляются в семье, когда бедная на события домашняя жизнь нуждается в обогащении собственной мифологией. Из историй, рассказываемых про домашних котов, наиболее типичны рассказы об обстоятельствах их появления в семье, волшебные истории (чудесное излечение, предупреждение о беде и особая чувствительность к некоторым обстоятельствам, например, распознание «плохих людей»), а также невыдуманные анекдоты и забавные случаи (защита хозяина от агрессии со стороны, нападение на собак, преодоление больших расстояний и возвращение домой и т. д.) Скучных историй нет. Скучному человеку кот не нужен.

Простейший объект любви. Любить животных проще, чем любить людей. Домашний кот – это нерукотворное устройство, служащее человеку для преодоления избытка собственной социальности. Коты постоянно создают ситуации, в которых человеку приходиться поступать не так, как это диктует его социальная роль (везти кота к ветеринару, когда надо бежать на работу). Человек, полюбивший своего кота, сопереживает родному и вместе с тем совершенно неведомому созданию, чье спасение для него не имеет практического смысла. Тем, кто хотел бы увидеть воочию людей, преодолевших земное притяжение социальных забот, я бы рекомендовал посетить приемное отделение ветеринарной лечебницы. В этом удивительном пространстве, где отстутствует вражда людей и зверей, парадоксальным образом ожидают помощи те, кто своей обоюдной привязанностью друг к другу производит на свет «помощь» и другие метафизические сущности. В обычной больнице атмосфера тревожная и даже тягостная. Посетители приходят, как правило, поодиночке и с подозрением выслушивают распоряжения персонала. Если в коридоре вам встретились молодые люди, которые громко разговаривают и не боятся встретиться глазами друг с другом, то это, скорее всего, практиканты. В ветлечебнице тоже есть обеспокоенность, но она не обременяет и не клонит взоры людей вниз. Люди, даже если плачут, улыбаются друг другу, с интересом разглядывают притихших пациентов и рассказывают про своих подопечных забавные истории. Взрослые приходят парами, дети – с бабушками или друзьями. Смешение разных возрастов, знаков социального положения, слез и улыбок никого не удивляет. В ответе на вопрос ветеринара «на что жалуетесь?» трудно не запутаться в местоимениях. На выданной санитаром бирке с графиком прохождения лечебных процедур, я прочитал наверху имя кота и – чуть ниже – собственную фамилию.


[1] Домашний кот (англ.)

[2]  «Непосредственно отличное от свободного духа есть для него и в себе внешнее вообще – вещь, несвободное, безразличное и бесправное» (Гегель. Философия права. М. : Мысль, 1990. С. 101).

[3] «Вещь есть та середина, через посредство которой крайности – в знании своего тождества  свободные и в то же время  самостоятельные в отношении друг к другу лица – смыкаются между собой» (Гегель. Сочинения. Том III. М. :  Госполитиздат, 1956. С. 296).

[4] «Творения движутся перед нами, но не могут подойти, и наше Ты, обращенное к ним, застывает на пороге речи» (Бубур, Мартин. Два образа веры. М. : Республика, 1995. С. 18).

[5] «… Важно, что мы не просто вид существ в ряду прочих животных и растений; мы так или иначе должны ставить себя выше  и обособленно от них» (Рьюз, М. Наука и религия: по-прежнему война? // Вопросы философии. 1991. № 2. С. 52).

[6] См., например: Монахов, Н. А. Плоды подсознания. Очерки об инстинктах, формирующих человеческие конфликты. М. : МИК, 1995.

[7] См.: Свинцов, В. И. Люди и крысы // Вопросы философии. 1992.  № 8. С. 184.

[8] Англичане в речи о кошках предпочитают употреблять местоимение it (оно).

[9] См.: Мифы народов мира. Энциклопедия в двух томах. Том 2. М. : Советская энциклопедия, 1992. С. 11.

[10] Кант, Иммануил. Лекции по этике. М. : Республика, 2000. С. 212–213.

[11] См.: Хайдеггер, Мартин. Работы и размышления разных лет. М. : Гнозис, 1993. С. 67–68.

[12] См.: Ортега-и-Гассет, Х. Размышления о технике // Вопросы философии. 1993. № 10. С. 39.

[13] Там же.

[14] См.: Пропп, В. Я. Собрание трудов. Морфология сказки. Исторические корни волшебной сказки. М. : Лабиринт, 1998. С. 161.

Комментарии